Внезапно Равик почувствовал, как сильно он устал. Весь день напролет он работал и, придя домой, не мог уснуть. Тогда он вышел на улицу - хотелось выпить...
От этой мысли и от сладковатого запаха кофейного кольца на душе у Блейка стало веселее. Нелепо думать, что на тебя могут напасть на многолюдной улице...
Эта история началась месяцев восемь назад. Однажды даже я почувствовал, что с Люцием что-то неладно...
Смотрите также:
О. Н. Михайлов. Гроссмейстер литературы
Юрий Анненков. Евгений Замятин
Д. П. Святополк - Мирский. Е. Замятин
Литературное творчество Е. И. Замятина
Свобода личности в творчестве Е. Замятина
Ирония в произведениях Е. И. Замятина
Антиутопия для античеловечества (По роману Е. И. Замятина «Мы»)
Проблематика романа Е. И. Замятина «Мы»
Вы читаете «Бич божий», страница 1 (прочитано 0%)
«Алатырь», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
1
Беспокойство было всюду в Европе, оно было в самом воздухе, им дышали.
Все ждали войны, восстаний, катастроф. Никто не хотел вкладывать денег
в новые предприятия. Фабрики закрывались. Толпы безработных шли по улицам и
требовали хлеба. Хлеб становился все дороже, а деньги с каждым днем падали
в цене. Вечное, бессмертное золото вдруг стало больным, люди потеряли в
него веру. Это было последнее, ничего прочного в жизни больше не осталось.
Прочной перестала быть самая земля под ногами. Она была как женщина,
которая уже чувствует, что ее распухший живот скоро изрыгнет в мир новые
существа - и она в страхе мечется, ее бросает в холод и жар.
Была зима, когда птицы замерзали на лету и со стуком падали на крыши,
на мостовую. Потом настало такое лето, что деревья цвели три раза, а люди
умирали от лихорадочного жара земли. В июльский день, когда земля лежала с
черными, пересохшими, растрескавшимися губами, по ее телу прошла судорога.
Земля выла круглым, огромным голосом. Птицы с криком носились над деревьями
и боялись на них сесть. Молча падали на дали стены, церкви, дома. Люди
бежали из городов как животные и стадами жили под открытым небом. Время
исчезло. Никто не мог сказать, сколько часов или дней это длилось.
Вся покрытая холодным потом, земля наконец затихла. Все бросились в
церкви. Сквозь трещины в сводах зияло раскаленное небо. Пламя свечей
пригибалось от человеческих испарений, от тяжести выбрасываемых вслух
человеческих грехов. Бледные священники кричали с амвонов, что через три
дня мир разлетится в куски, как положенный на уголья каштан.
Этот срок прошел. Земля по временам еще, чуть-чуть вздрагивала, но она
уцелела. Люди вернулись в дома и начали жить. По ночам они знали, что все
прежнее кончилось, что теперь жизнь надо мерить месяцами, днями. И они жили
бегом, коротко, задыхаясь, спеша. Как богач перед смертью торопится все
раздать, так женщины, не жалея, раздавали себя направо и налево. Но они
теперь не хотели больше рожать детей, груди им стали не нужны, они пили
лекарства, чтобы стать безгрудыми.
И как женщины - незасеянными, бесплодными оставались поля. Деревни
пустели, а города переливались через край, в городах не хватало домов. Было
нечем дышать в театрах и в цирках, не замолкала музыка, огни не потухали
всю ночь, красные искры сверкали в шелку, в золоте, в драгоценностях - и в
глазах.
Эти глаза были теперь всюду.
Тем временем:
... Таким образом, как наиболее естественный остается третий вариант: бракосочетание подрастающего дофина, внука Людовика XV и будущего короля Франции, с одной из дочерей Марии Терезии. В 1766 году брак дофина с одиннадцатилетней Марией Антуанеттой рассматривается уже всерьез: 24 мая австрийский посланник пишет ясно и недвусмысленно: "Король совершенно определенно высказался в том смысле, что Вы, Ваше величество, можете рассматривать проект как окончательно принятый". Но дипломаты не были бы дипломатами, если бы не считали долгом своей чести усложнять простые вещи, делать из мухи слона и затягивать решение любого важного вопроса всяческими искусными способами. При австрийском и французском дворах начинаются интриги. Проходит год, другой, третий, и у Марии Терезии не без основания появляются опасения: уж не собирается ли ее несносный сосед, Фридрих Прусский, le monstre*, как она его в сильном ожесточении называет, расстроить своими коварными макиавеллиевскими приемами и этот план, имеющий для сохранения ведущего положения Австрии в Европе столь решающее значение. Используя все средства, силу убеждения, заискивания, лесть, она стремится заставить французский двор повторить данное им полуобещание. С неутомимостью профессиональной свахи, с упорным и настойчивым терпением своей дипломатии приказывает она вновь и вновь превозносить в Париже достоинства принцессы; она осыпает посланников комплиментами и подарками, она ждет от них, чтобы те привезли наконец из Версаля брачное предложение. Марию Терезию не останавливают предостерегающие сообщения ее посланника: природа обделила дофина многими достоинствами - он недалек, неотесан, вял. Здесь она - императрица, думающая об усилении династии, а не мать, которую заботит счастье ее ребенка. К чему эрцгерцогине счастье, если она станет королевой? Чем сильнее настаивает Мария Терезия на оформлении брачного договора, тем сдержаннее ведет себя умудренный житейским опытом Людовик XV...