Человек, получивший первый поцелуй женщины, не знает на другой день, куда девать руки и ноги; все тело, кроме сердца, кажется ему несносной обузой. Вместе с тем потреб..
Всходы были хороши, мы ждали богатого урожая. Как раз в этот день я отправился в обход со своим сыном Жаком. Мы вышли из дому в третьем часу дня...
nbsp; В дни старости--другой, Тот--сладострастия рукою, Тот -- золота рукой, &n..
Смотрите также:
Д. П. Святополк - Мирский. Е. Замятин
Литературное творчество Е. И. Замятина
Юрий Анненков. Евгений Замятин
Замятин Евгений Иванович. Автобиография
Антиутопия для античеловечества (По роману Е. И. Замятина «Мы»)
Проблематика романа Е. И. Замятина «Мы»
Идейный смысл романа Замятина «Мы»
Вы читаете «На куличках», страница 1 (прочитано 0%)
«Алатырь», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Бич божий», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Ловец человеков», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
1. Божий зевок.
Есть у всякого человека такое, в чем он весь, сразу, чем
из тысячи его отличишь. И так же у Андрея Иваныча - лоб: ширь и
размах степной. А рядом нос - русская курнофеечка, белобрысые
усики, пехотные погоны. Творил его Господь Бог, размахнулся:
лоб. А потом зевнул, чего-то скушно стало - и кой-как, тяп-ляп,
кончил: сойдет. Так и пошел Андрей Иваныч с Божьим зевком жить.
Вздумал прошлым летом Андрей Иваныч - в академию
готовиться. Шутка ли сказать: на семьдесят рублей одних книг
накупил. Просидел над книгами все лето - и случилось в августе
на Гофманский концерт попасть. Господи Боже мой: сила какая.
Куда уж там академией заниматься: ясное дело - быть Андрею
Иванычу Гофманом. Недаром же все в полку говорили: так Андрей
Иваныч играет Шопеновский похоронный марш - без слез слушать
нельзя.
Под диван все книги академические, взял учительницу, засел
Андрей Иваныч за рояль: весной в консерваторию поедет.
А учительница - светловолосая, и какие-то у ней особенные
духи. Вышло: вовсе не музыкой занимался с ней Андрей Иваныч всю
зиму. И пошла консерватория прахом.
Что же, так теперь и прокисать Андрею Иванычу субалтерном
в Тамбове каком-то? Ну, уж это шалишь: кто-кто, а Андрей Иваныч
не сдастся. Главное - все сначала начать, все старое - к чорту,
закатиться куда-нибудь на край света. И тогда - любовь самая
настоящая, и какую-то книгу написать - и одолеть весь мир...
Так вот и попал Андрей Иваныч служить - на край света, к
чертям на кулички. Лежит теперь на диване - и чертыхается. Да
как же, ей Богу: третий день приехал - и третий день от тумана
не продыхнуть. Да ведь какой туман-то: оторопь забирает.
Густой, лохматый, как хмельная дрема - муть в голове -
притчится какая-то несуразная нелюдь - и заснуть страшно:
закружит нелюдь.
Хоть какого-нибудь человечьего голоса захотелось -
навождение свалить. Кликнул Андрей Иваныч денщика.
- Эй, Непротошнов, на минутку!
Как угорелый, влетел денщик и влип в притолку.
- Скушно у вас, Непротошнов: туман-то, а?
- Н-не могу знать, ваше-бродие...
"Фу ты, Господи: какие глаза рыбьи. Но можно же его
чем-нибудь"... - Ну что, Непротошнов, через год домой, а?
- Так тошно, ваше-бродие.
- Жена-то есть у тебя?
- Так тошно, ваше-бродие.
- Небось, по ней соскучился? Соскучился, говорю, а?
Что-то тускло мигнуло в Непротошнове.
Тем временем:
...
Санитарный порожняк торопился на восток, где в это время шли крепкие
бои с Колчаком. Уплывали одна за другою станции, чужие, незнакомые, но все
так похожие одна на другую - забитые, грязные, кричащие, звенящие, лязгающие
оружием, расцвеченные красными флагами и плакатами.
Мелькнет вокзал, красноармейцы, выстроившиеся с котелками возле
дымящейся походной кухни.
Дернет за сердце прорвавшийся через грохот колес напев гармоники, дунет
морозный ветер - запахом дыма, сена, лошадиного навоза и карболки.
Врежется в память посиневшее лицо рабочего-дружинника, опоясанного
пулеметной лентой на вылинялой кожаной тужурке, отягощенной брезентовым
патронташем.
Улыбнется и махнет рукой женщина, вероятно, работница. Да и какая там
женщина - просто веселая девчонка с наганом у кожаного пояса.
И опять дальше поле, а в поле за сугробами далекие дороги и далекие
деревни, села, и в каждой деревне свой Деникин, в каждом селе свой Колчак,
свои красные, своя ненависть и борьба.
Поезд прорвался за Муром, и вместе с ударами станционных колоколов
сразу зазвучали имена станций, разъездов, полустанков, давно знакомых еще по
детству, по школе, по семье... Мунтолово, Балахониха, Костылиха...
Давно ли? Нет, впрочем, давно, очень-очень давно - года четыре или лет
пять назад отец взял меня с собой в Костылиху, куда ездил в гости к
тамошнему учителю Федору Матвеевичу... Там мы спали на сеновале, потом пили
чай с крыжовником, потом мы ходили купаться, и когда шли назад, отец и
учитель и еще две какие-то хорошие женщины, то все они пели песню, которую я
силился сейчас вспомнить, но никак не мог.
Отец гудел басом, как церковный колокол. А одна из хороших женщин, та,
которую звали Маруся, пела так звонко-звонко, что я схватил ее за руку и так
прошел с нею всю дорогу - тихонько и молча...