Малверн закрыл входную дверь, оглядел номер, затем вернулся в прихожую, поднял с пола семизарядный автоматический пистолет 22-го калибра с костяной ручкой, который тускло мерцал на фоне плинтуса...
К этому времени он уже еле-еле стоял на своих длинных тощих ногах. Я вытащил запасной респиратор и нахлобучил ему на нос...
Бой продолжается. По пшенице быстро шагает чем-то взволнованный начальник штаба батальона Шульгин. Вдруг он приседает...
Смотрите также:
Литературное творчество Е. И. Замятина
О. Н. Михайлов. Гроссмейстер литературы
Юрий Анненков. Евгений Замятин
Замятин Евгений Иванович. Автобиография
Свобода личности в творчестве Е. Замятина
Ирония в произведениях Е. И. Замятина
Антиутопия для античеловечества (По роману Е. И. Замятина «Мы»)
Идейный смысл романа Замятина «Мы»
Социальный прогноз в романе Е. Замятина «Мы»
Вы читаете «Север», страница 1 (прочитано 0%)
«Алатырь», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Бич божий», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Ловец человеков», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«На куличках», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Островитяне», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Происходит так: солнце летит все медленнее, медленнее, повисло
неподвижно. И все стоит закованное, залитое навек в зеленоватое стекло.
Недалеко от берега на черном камне чайка распластала крылья, присела для
взлета - и всегда будет сидеть на черном камне. Над трубой салогрейного
завода закаленел, повис клубок дыма. Белоголовый мальчик-зуёк перегнулся
через борт сполоснуть руки в воде - остался, застыл.
Минуту все стоит стеклянное - эта минута - ночь. И вот, чуть приметно
шевельнулось солнце. Напружилось - еще чуть - стронуло, и все - вдребезги:
брызнули в море разноцветные верешки; чайка оторвалась от камня, и
откуда-то их сразу сотни розовых, пронзительных; оранжевый дым летит,
белоголовый зуёк испуганно вынырнул из дяденьких сапог - и скорей за
работу.
День в полном ходу. И тут сверху, из собственной конторы спускается в
лавку хозяин, Кортома, веселый, дымит коротенькой трубочкой, скулы медно
сияют.
Женки из становища пришли к Кортоме за мукой, за солью. Сам,
собственноручно, всякой записывает долг в зелененькую книжку: все тут - у
Кортомы в зелененькой книжке. И милостиво королюет Кортома, милостиво шутит
с женками.
- Эй ты, холмогорка, чего у тебя за пазухой-то напхато? Вот ведь
только чуть отвернись... Ничего, говоришь? А ну, дай-кось...
У холмогорки грудь - горячая, ёрзкая. И вот никак Кортома не вспомнит:
была ли, нет ли у него наверху, в собственной конторе? На всякий случай
ставит Кортома в книжечке метку: букву Н.
В углу холмогорка - вся кумач - застегивает кумачовую кофту Бабка
Матрена-Плясея, широкая, теплая - русская печь-мать, помогает холмогорке,
уговаривает ее, как дите:
- Молчи-молчи, ш-ш... Ведь все на местях осталось, ну? Чего южишь
мухой?
Бабке Матрене товар выдается без записи: с бабкой Матреной у Кортомы
свои, особые счеты...
На столе в конторе - самовар: скуластый, руки в боки - кирпичом натерт
- сияет. В сияющем самоварном брюхе - по-своему, самоварному, приплюснуто,
перевернуто - отражен весь мир. И на своем самоварном языке - самовар,
несомненно, мыслит:
"Мир - мой. Мир - во мне. И что бы без меня стал делать мир?"
Самовар милостиво ухмыляется миру...
Перед самоваром - Кортома. Кортома в самоваре - как в зеркале:
приплюснутый, широкоскулый, медно-добродушный. Самовар в Кортоме - как в
зеркале: рыластый, веселый, бьет день и ночь белым ключом, попыхивает белым
дымком.
Тем временем:
... Эти тихие звуки так ему понравились, что он
подумал: "Наверное кто-то из королевских музыкантов проходит
около дома". А это просто маленькая коноплянка пела свою
весеннюю песенку. Великан так долго не слышал птиц, что эта
незатейливая мелодия была для него лучшей в мире. Град
прекратил свою безумную пляску на крыше, затих удивленно
Северный Ветер, и восхитительный аромат донесся до Великана.
"Весна! Явилась -- не запылилась!" -- воскликнул он,
выпрыгнув из под одеяла, и подбежав к окну. Что же он там
увидел? -- Удивительную картину. Дети пролезли через маленькую
дыру в уже обветшалом заборе, и весело расселись на ветках
деревьев. Деревья были так рады опять встретить детей, что
сразу же расцвели. Теперь они нежно покачивали ветвями над
маленькими детскими головками. Только в дальнем углу сада все
еще царила Зима. Там, под деревом, стоял один мальчик и горько
плакал. Он был совсем маленький, и не мог залезть наверх. Снег
падал на его плечи, а крошечные ножки посинели от холода.
"Забирайся сюда", -- прошелестело дерево, пытаясь опустить
пониже заиндевелые ветки, но мальчик был слишком мал. И сердце
Великана растаяло, когда он увидел это. "Какой же я негодяй! --
подумал он. Вот почему Весна не пришла ко мне. Сейчас я подсажу
малыша на самую верхушку. Я снесу этот забор, и в моем саду
всегда будут играть дети". И Великану стало так стыдно за то,
что он натворил...
На цыпочках он спустился вниз, тихо-тихо открыл входную
дверь и ступил в сад. Увидев Великана дети так напугались, что
сразу бросились врассыпную. И в саду опять воцарилась Зима.
Только самый маленький мальчик ничего не видел, потому что
глаза его были полны слез. Великан тихонько подошел к нему,
бережно взял его на руки, и посадил на самую большую ветку. И
внезапно дерево распустилось, и птицы запели в его ветвях. А
мальчик протянул свои ручонки к Великану, обхватил его за шею,
и поцеловал. Тут все дети увидели, что Великан уже больше не
злой, и радостно побежали в сад. Вместе с ними пришла и Весна.
"Теперь это ваш сад", -- сказал Великан, и взяв большой топор
разрубил забор на маленькие кусочки...