Также сообщаю вам, чтобы вы не удивлялись, что я прописал ей диету. Ей надо сбросить пять шесть килограммов, чтобы уменьшить нагрузку на сердце. — Вы уверены, что… —..
А когда мы столько кур потеряли, самим пришлось от яиц отказаться, -- не слушать же мне от мистера Талла попреки, что это я настояла на покупке...
Я не могу работать из одного централизованного офиса, потому что... - Извините меня, мистер Бэгби, но мы не будем вдаваться в технические проблемы...
Смотрите также:
Литературное творчество Е. И. Замятина
Д. П. Святополк - Мирский. Е. Замятин
О. Н. Михайлов. Гроссмейстер литературы
Замятин Евгений Иванович. Автобиография
Роман-антиутопия Е. Замятина «Мы»
Социальный прогноз в романе Е. Замятина «Мы»
Идейный смысл романа Замятина «Мы»
Вы читаете «Африка», страница 1 (прочитано 0%)
«Алатырь», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Бич божий», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Ловец человеков», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«На куличках», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Островитяне», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Север», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Уездное», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Апрель», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Замятин Евгений Иванович
АФРИКА
1
Как всегда, на взморье - к пароходу - с берега побежали карбаса.
Чего-нибудь да привез пароход: мучицы, сольцы, сахарку.
На море бегали беляки, карбаса ходили вниз-вверх. Тарахтела лебедка,
травила ящики вниз, на карбаса.
- Все, что ли, а? - и уж хотели было поморы
обратно вернуть, но тут вышло происшествие необычайное: с парохода по
лесенке стали спускаться господа какие-то.
- Это... господам-то... куды же? - опешили карбаса.
- Но-о, глазами захлопал! Не видишь, в Кереметь к вам? Принимай живей.
Ерупи-итка!
Принимать пришлось Федору Волкову. Было их двое господ да одна девушка
ихняя. И то разговаривают все по-нашему, по-нашему, а то примутся еще
по-какому-то. Подивился Федор Волков.
- Вы, господа, сами-то родом откулева же будете?
А господа веселые. Переусмехнулись между собой, да и говорит, который
бритый:
- Мы-то? - подмигнул,- из Африки мы.
- Из А-африки? Да неуж и по-нашему там говорят?
- Там, брат, на всех языках говорят...
А девушка ихняя засмеялась. Чему засмеялась - неведомо, а только -
хорошо засмеялась и хорошо на Федора Волкова поглядела: на плечи его
страшные; на голову-колгушку, по-ребячьи стриженную; на маленькие глазки
нерпичьи.
Показал Федор Волков господам приезжим отводную квартиру: держал нынче
квартиру Пимен, двоеданского начетчика племяш. Хорошая изба была, чистая.
Сел Федор Волков на камушке у ворот. В тишине сумерной было явственно
слышно, как они там в избе разговаривали, то по-нашему, то по-своему опять.
А потом заиграла девушка ихняя песню. Да такую какую-то, что у Федора инда
в груди затеснило, вот какая грусть, а об чем - неведомо. И дивно было:
девушка, будто, веселая, а этак поет?
Век бы ее слушал, да поздно уж: хочешь-не-хочешь, время - спать.
Ночь светлая, майская. По-настоящему не садилось солнце, а так только
принагнется, по морю поплывет - и все море распишет золотыми выкружками,
алыми закомаринами, лазоревыми лясами.
Тем временем:
... То, что прежде было упорным сопротивлением человека, становится всем человеком, который отождествляет себя с сопротивлением и сводится к нему. Та часть его существа, к которой он требовал уважения, теперь ему дороже всего, дороже даже самой жизни, она становится для бунтаря высшим благом. Живший дотоле каждодневными компромиссами, раб в один миг ("потому что как же иначе...") впадает в непримиримость - "все или ничего". Сознание возникает вместе с бунтом.
В этом сознании сочетаются еще довольно туманное "все" и "ничего", предполагающие, что ради "всего" можно пожертвовать и человеком. Бунтарь хочет быть или "всем", целиком и полностью отождествляя себя с тем благом, которое он неожиданно осознал, и требуя, чтобы в его лице люди признавали и приветствовали это благо, или "ничем", то есть оказаться побежденным превосходящей силой. Идя до конца, восставший готов к последнему бесправию, каковым является смерть, если он будет лишен того единственного священного дара, каким, например, может стать для него свобода. Лучше умереть стоя, чем жить на коленях*.
По мнению многих признанных авторов, ценность "чаще всего представляет собой переход от факта к праву, от желаемого к желательному (обычно через посредство желаемого всеми)"1. Как я уже показал, в бунте очевиден переход к праву. И равным образом переход от формулы "нужно было бы, чтобы это существовало" к формуле "я хочу, чтобы было так". Но, быть может еще важнее, что речь идет о переходе от индивида к благу ставшему отныне всеобщим. Вопреки ходячему мнению о бунте появление лозунга "Все или ничего" доказывает, что бунт, даже зародившийся в недрах сугубо индивидуального, ставит под сомнение само понятие индивида. Если индивид готов умереть и в определенных обстоятельствах принимает смерть в свое бунтарском порыве, он тем самым показывает, что жертвует собой во имя блага, которое, по его мнению, значит больше его собственной судьбы. Если бунтовщик готов погибнуть, только бы не лишиться защищаемого им права, то это означает, что он ценит это право выше, чем самого себя. Следовательно, он действует во имя пусть еще неясной ценности, которая, он чувствует, объединяет его со всеми остальными людьми...