У капитана Круга были брови. То есть брови, конечно, были и у всех тут в клубе: брови были у блестящих, белокипенных моряков-офицеров; брови были - очень искусные - у мадемуазель Жорж; очень тоненькие - у Павлы Петровны; замызганные - у Семена Семеныча; шерстяные - на заячьей мордочке китайца из буфета. Но никто не знал, что есть брови у офицеров, у мадемуазель Жорж, у Семена Семеныча, у китайца: знали только, что есть брови у капитана Круга.
     Так он был бы, пожалуй, незаметен. Небольшого роста; бритое, медное от морского ветра, вечно запертое на замок лицо. И вдруг - брови: две резких прямых, угольно-черных черты - и лицо запомнилось навеки из всех.
     В руке у капитана Круга - неизменная сигара. Перед ним - робкая заячья мордочка. Капитан Круг не отрывает глаз от пепла на кончике сигары.
     - Я тебе сказал - три бутылки в "детскую" наверх. Готово?
     Голос ровный, покрытый очень толстым слоем пепла, и только еле заметно надвинулись брови. Но у китайца моментально врастает голова в плечи, вздрагивает поднос в руках, бормочет: "Се-минут, се-минут",- и мчится в буфет, а из буфета по щербатой винтовой лестнице на антресоли: там - "детская".
     Когда перебирались наверх в "детскую", все клубные уставы - и вообще все уставы - оставались внизу. Тут играли по рублю фишка; тут устраивали "чайный домик"; тут в белых японских с драконами обоях - видны черные дыры от револьверных пуль.
     Торопливо, задыхаясь в дыму, горят свечи; тучи табачного дыма, и нет потолка, нет стен - просто пространство. Похоже на тихоокеанский туман, когда нет ничего - и все есть, как во сне, и как во сне - все нелепо и все просто.
     Давно выпиты три бутылки и еще три. Играть еще не начинали: надо подождать, пока не кончится внизу. Капитан Круг медленно переводит глаза с кончика сигары на кончик туфли мадемуазель Жорж, на тонкий с золотой стрелкой чулок. Эту золотую стрелку знали все, кто видел мадемуазель Жорж на эстраде.
     - Ну что же, мадемуазель, будете сегодня отыгрываться? Не на что? Пустяки! Взаймы - хотите?
     Левая бровь у капитана Круга взведена вверх, как курок,- все ждут: ну, сейчас... Мадемуазель Жорж - на самом краешке стула, и глаза у ней быстрые, как у птицы: может быть, сейчас клюнет крошку из рук, может быть, встрепыхнется - ив окно.
     - А хотите так, не взаймы?
     Легкий птичий кивок.
     - У-гум, прекрасно... (сигара сбросила пепел). Ну что же: четвертной за каждые два вершка до колен, сто - за каждые два вершка выше.

Страницы: (7) : 1234567

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

...
     - Давно ли, Танечка? - спросила хозяйка внушительно, подошла к Танечке, - ив затихшей мастерской послышались две звонкие пощечины и Танечкин слабый вскрик:
     - Ах! ах!
     Почти больная от злости вернулась домой Александра Ивановна. Танечка угадала ее больное место.
     "Ну, собака, и пусть собака, - думала Александра Ивановна, - а ей-то что за дело? Ведь я не разведываю, кто она, змея или там лисица, что ли, - и не подсматриваю, не выслеживаю, кто она. Татьяна, и дело с концом. Обо всех можно узнать, а только зачем ругаться? Чем собака хуже кого другого?"
     Летняя светлая ночь томилась и вздыхала, вея с ближних полей на мирные улицы городка истомою и прохладою. Луна поднялась, ясная, полная, совсем такая же, как и тогда, как и там, над широкою, пустынною степью, родиною диких, рыкающих на воле, и воющих от древней земной тоски. Такая же, как и тогда, как и там.
     И так же, как тогда, горели тоскующие глаза, и тоскливо сжималось дикое, не забывшее в городах о степных просторах сердце, и мучительным желанием дикого вопля сжималось горло.
     Начала было раздеваться, да что! все равно не уснуть.
     Пошла из дверей. В сенях теплые под босыми ногами шатались и скрипели доски сорного пола, и какие-то щепочки да песчинки весело и забавно щекотали кожу ног.
     Вышла на крыльцо. Бабушка Степанида сидела, черная в черном платке, сухая и сморщенная. Нагнулась, старая, и казалось, что греется в лунных, холодных лучах.
     Александра Ивановна села рядом с нею, на ступеньки крыльца. Смотрела на старуху сбоку. Большой, загнутый старухин нос казался ей клювом старой птицы.
     "Ворона?" - подумала Александра Ивановна.
     Улыбнулась, забывая тоску и страх. Умные, как у собаки, глаза ее засветились радостью угадки...

Сологуб Федор   
«Белая собака»

Биография

Произведения

Музей

Статьи

Сочинения

Галерея

Стол заказов