По вечерам и по ночам - домов в Петербурге больше нет: есть шестиэтажные каменные корабли. Одиноким шестиэтажным миром несется корабль по каменным волнам среди других одиноких шестиэтажных миров; огнями бесчисленных кают сверкает корабль в разбунтовавшийся каменный океан улиц. И, конечно, в каютах не жильцы: там - пассажиры. По-корабельному просто все незнакомо-знакомы друг с другом, все - граждане осажденной ночным океаном шестиэтажной республики.
     Пассажиры каменного корабля ? 40 по вечерам неслись в той части петербургского океана, что обозначена па карте под именем Лахтинской улицы. Осип, бывший швейцар, а ныне - гражданин Малафеев, стоял у парадного трапа и сквозь очки глядел туда, во тьму: изредка волнами еще прибивало одного, другого. Мокрых, засыпанных снегом, вытаскивал их из тьмы гражданин Малафеев и, передвигая очки на носу, - регулировал для каждого уровень почтения: бассейн, откуда изливалось почтение, сложным механизмом был связан очками.
     Вот - очки на кончике носа, как у строгого педагога: это Петру Петровичу Мамаю.
     - Вас, Петр Петрович, супруга дожидают обедать. Сюда приходили, очень расстроенные. Как же это вы поздно так?
     Затем очки плотно, оборонительно уселись в седле: тот, носатый из двадцать пятого - на автомобиле. С носатым - очень затруднительно: "господином" его нельзя, "товарищем" - будто неловко. Как бы это так, чтобы оно...
     - А, господин-товарищ Мыльник! Погодка-то, господин-товарищ Мыльник... затруднительная...
     И, наконец - очки наверх, на лоб: на борт корабля "ступал Елисей Елисеич.
     - Ну, слава богу! Благополучно? В шубе-то вы, не боитесь - снимут? Позвольте - обтряхну...
     Елисей Елисеич - капитан корабля: уполномоченный дома. И Елисей Елисеич - один из тех сумрачных Атласов, что, согнувшись, страдальчески сморщившись, семьдесят лет несут по Миллионной карниз Эрмитажа.
     Сегодня карниз был, явно, еще тяжелее, чем всегда. Елисей Елисеич задыхался:
     - По всем квартирам... Скорее... На собрание... В клуб...
     - Батюшки! Елисей Елисеич, или опять что... затруднительное?
     Но ответа не нужно: только взглянуть на страдальчески сморщенный лоб, на придавленные тяжестью плечи. И гражданин Малафеев, виртуозно управляя очками, побежал по квартирам. Набатный его стук у двери - был как труба архангела: замерзали объятия, неподвижными пушечными дымками застывали ссоры, на пути ко рту останавливалась ложка с супом.

Страницы: (7) : 1234567

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Она решила, что, должно быть, он и в самом деле пьян.
   - Вам нельзя здесь оставаться - задавят, - сказала она. - Куда вы шли?
   - Не знаю... - чуть слышно ответил он.
   В глазах его мелькнула тревога, и он с усилием проговорил:
   - Я шел в Париж и упал, не помню как...
   Теперь она его разглядела: он был жалок в своих черных брюках и черном сюртуке, превратившихся в отрепье и едва прикрывавших сухое, костлявое тело. Картуз из грубого черного сукна, опасливо надвинутый на самые брови, оставлял открытыми большие карие глаза, до странности кроткие на этом суровом, изнеможенном лице. Г-же Франсуа подумалось, что он, пожалуй, слишком уж немощен для того, чтобы так напиваться.
   - А в какое место Парижа вы направлялись? - спросила она.
   Он ответил не сразу: его смущал допрос. Поколебавшись, он нерешительно сказал:
   - В ту сторону, неподалеку от Центрального рынка.
   С огромным трудом он встал на ноги и, по-видимому, собирался продолжать путь. Огородница заметила, как, зашатавшись, он оперся на оглоблю повозки.
   - Устали?
   - Да, очень, - прошептал он.
   Тогда, подталкивая его к повозке, она сказала недовольным, нарочито резким тоном:
   - Ну-ка, живо, залезайте! Мы теряем из-за вас время! Я еду на рынок и выгружу вас там заодно с моими овощами.
   А так как он отказывался, она приподняла его своими сильными руками, подсадила на груду моркови и репы и, совсем рассердившись, воскликнула:
   - Да заткнитесь же вы наконец! Вы, любезный, мне просто надоели... Я ведь вам толкую, что еду на рынок! Спите, я разбужу вас.
   Она взобралась на повозку и села боком, прислонясь к доске передка и держа в руках поводья Валтасара, который снова поплелся, засыпая на ходу и шевеля ушами. Остальные повозки пошли следом, вереница возов медленно тронулась в путь сквозь тьму; грохот колес опять отдавался эхом среди спящих домов...

Эмиль Золя (Emile Zola)   
«Чрево Парижа»

Биография

Произведения

Музей

Статьи

Сочинения

Галерея

Стол заказов